НА УЛИЦЕ И ДОМА       Моя жена сказала:       - И ещё звонил Габович. У него есть дело. Обещал зайти.       - Я знаю. Наверное, хочет дрель попросить. Мне говорили, он купил стеллаж...       Габович был моим соседом и коллегой. Вернее, не совсем коллегой - он был филологом. Работал над сенсационной книгой. Называлась она - "Встречи с Ахматовой". И подзаголовок: "Как и почему они не состоялись". Что-то в этом роде...       Я начал зашнуровывать ботинки.       - Ты куда?       - Прогуляюсь. Куплю сигареты.       - А как же Габович?       - Если он меня застанет, это будет долгий разговор. А мне работать надо.       - Когда же ты вернешься?       - Как только он уйдёт. Подай мне знак.       - Какой?       - Зажги, допустим, свет в уборной.       - Свет в уборной и так постоянно горит.       - Тогда потуши.       - Лучше я повешу на окно вот эту тряпку.       - Ладно...      Я спустился в холл. Крадучись, проследовал мимо лифта. Вышел на улицу. К этому времени начало темнеть. Кроме того, я перешёл через дорогу. Так что Габович не должен был меня заметить.      Я купил пачку "Мальборо". Прогулялся до русского магазина. Взял для мамы газету. Тут же у кассы выпил бутылку "Перье". Потом меня остановил Давыдов из "Русского слова". Спросил, как дела. Я в ответ поинтересовался:       - Как здоровье Эпштейна?       - Да вот, - отвечает, - собираюсь в больницу ему позвонить. Инфаркт - это, сам понимаешь, не шутки.       - Привет ему, - говорю...       Я вернулся к дому. Белой тряпки не было. А между тем становилось все прохладнее. Тогда я зашёл в "Подмосковье", спросил чашку кофе. Может, думаю, съем что-нибудь.       - Давайте, - говорю, - меню.       - Меню нет.       - То есть как это нет?       - Я вам и так скажу, что есть.       - Я не запомню.       - Запомните. Потому что у нас есть только шашлык.       - Поразительно, - говорю, - я как раз шашлык-то и хотел...      Я поел. Выпил кофе. К этому времени публика собралась, музыка заиграла. Помню, руководитель ансамбля воскликнул:       - Внук Ираклий поздравляет с днём рождения бабушку Натэллу. В её честь исполняется лирическая песня...       Он выждал паузу и торжествующе договорил:       - Лирическая песня: "Ты ещё жива, моя старушка!.."      Я расплатился и вышел на улицу. К этому времени стемнело. Наш шестиэтажный дом массивно выступал из темноты. Однако тряпки не было. Между тем я почувствовал холод. Зашёл в спортивный магазин напротив фотоателье. Купил себе фуфайку за тридцать долларов. Тут же натянул её. И лишь тогда заметил спереди эмблему - череп, две берцовые кости плюс шизофреническая надпись: "Ты это прочёл? Значит, ты подошёл слишком близко!"      Хожу я по улице в этой дегенеративной фуфайке. Приближаюсь к своему дому. Свет в окне горит, а тряпки нет.      Я подошёл к автомату. Трубку берёт жена.      Я говорю:      - Отвечай только "да" или "нет".      - Нет, - сказала моя жена.      - Что - нет?      Молчание.      - Габович у нас?      - Да.      - А ты говоришь - нет... Он уходить не собирается?      - Да.      - Что - да? Да - собирается? Или да - не собирается?      - Я думаю - нет.      - Значит, не собирается?      - Нет.      - Смотри не угощай его.      - Ни в коем случае.      - Про тряпку не забыла?      - Нет...       Я снова прошёлся до русского магазина. Встретил Давыдова. Он говорит:       - Ты знаешь новость - Эгпптейн скончался. Я только что ему в больницу позвонил. Хотел заехать, навестить, и вот...       - Ужасно, - говорю...      Тут я решил позвонить одной знакомой женщине. Так, ничего особенного. Просто знакомая женщина лет тридцати из соседнего дома. Без мужа.      Порылся в записной книжке. Звоню. Эта самая Нелли мне отвечает:       - А, это ты?! Я думала, забыл меня совсем...       - Можно, - спрашиваю, - зайти?       Тут некоторая пауза возникла. И затем:       - Ты извини, я не одна.       - Ладно, - говорю, - в следующий раз.       В ответ раздается:       - Следующего раза не будет. Между нами всё кончено. У тебя жена и дочка. Должна я наконец и о себе подумать?..       И Нелли повесила трубку.       Тут я задумался. Все люди жестоки по-разному. Мужчины, например, грубят и лгут. Изворачиваются, как только могут. Однако даже самый жестокий мужчина не крикнет тебе: "Уходи! Между нами все кончено!.." Что касается женщин, то они произносят все это с лёгкостью и даже не без удовольствия: "Уходи! Ты мне противен! Не звони мне больше!.."       Сначала они плачут и рыдают. Потом заводят себе другого и кричат: "Уходи!"       Уходи! Да я такого и произнести не в состоянии...       Я взглянул на часы - половина одиннадцатого. Кинотеатры закрыты. Денег практически нет. Дело приближается к ночи.       Окна мои призывно светились. Белая тряпка отсутствовала. Зато хоть окончательно стемнело. Череп и кости на моей фуфайке перестали выделяться. Да и надпись утратила смысл.       Я снова позвонил домой. И звука ещё не произнёс, а жена мне твёрдо отвечает:      - Нет. - Нет в смысле - да? Габович у нас?      - Да, - слышу.      И думаю - что там у них происходит? Может, какой-то серьёзный разговор? Или какое-то важное дело?      Даже чувство ревности во мне зашевелилось. Вешаю трубку. Звоню Рафаилу, который торгует недвижимостью. Благо живёт Рафаил за углом.       - У тебя деньги, - спрашиваю, - есть?       - Допустим, нет. Зато есть виза, мастер-кард, америкэн экспресс... А что?       - Поедем куда-нибудь.       - В смысле?       - Я не знаю... В Канаду... Или в Бразилию...       - С удовольствием. - отвечает, - но у меня Рита больна. Может, через недельку?       - Через недельку, - говорю, - я уже, пожалуй, дома буду.       - А сейчас ты где?       - Гуляю.       - Ты выпил?       - Это мысль. Брось-ка мне в окошко долларов пятнадцать.       - Я же сказал - денег нет. Завтра будут.       - А до завтра мне под окнами бродить?       - Если хочешь, зайди.       - Лучше сделай мне одолжение. Позвони в "форест дайнер ". Предъяви свою визу. Скажи, чтоб выдали мне дринк. Точнее, два. А деньги я при случае верну.      Я зашёл в "Форест дайнер". Опрокинул два бокала рома с пепси-колой. Выкурил сигарету и решительно направился к дому.      Был первый час ночи. Мое окно светилось ярко и гостеприимно. Кстати, свет в уборной был погашен. Может, Габович погасил?..      Я поднялся в лифте на шестой этаж. Достал свой ключ. Дверь отворилась. Габович стоял на пороге. Он был в пальто. Он что-то говорил, жестикулируя и стряхивая пепел. Завидев меня, расплылся в улыбке.      Моя жена сказала:     - Я ему тысячу раз говорила - снимите пальто. А он ни в какую.     - Я же на минутку, - сказал Габович, -. мне пора идти. Хотя теперь чего там... Сергей явился - можно поболтать...     Он снял пальто. Затем присел к столу и начал:       - Знаете ли вы, что у меня есть редкостные фотографии Ахматовой?       - Какие фотографии? - спрашиваю.       - Я же сказал - фотографии Ахматовой.       - Какого года?       - Что - какого года?       - Какого года фотографии?       - Ну, семьдесят четвертого. А может, семьдесят шестого. Я не помню.       - Задолго до этого она умерла.       - Ну и что? - спросил Габович.       - Как - ну и что? Так что же запечатлено на этих фотографиях?       - Какая разница? - миролюбиво вставила жена.       - Там запечатлен я, - сказал Габович, - там запечатлен я на могиле Ахматовой.       Когда он направился в уборную, моя жена шепнула:       - Веди себя прилично. Я тебя умоляю. И так все говорят, что у Довлатова совершенно невыносимый характер. (с) Сергей Довлатов