Я - не акушер, если чо, и было очень бздошно..! Обошлось, слава Тебе!! С Праздником, коллеги! Севастополь-Москва Ночь. Купе, заполненное тремя теханами неопределенного возраста, их сумками и запахом свежесъеденной курицы. Я трясусь в такт поезду, возвращающему меня в Москву. Гляжу на часы: пол-третьего. Отчего же я проснулся? Снизу слышится шепот соседок: — Может, кому-то плохо стало? Сердце или астма?.. — Неужели во всем поезде не найдется врача?! — А до ближайшей станции больше часа, можно и не доехать. Из репродуктора раздается неприятный мужской голос: — Уважаемые пассажиры! Если среди вас есть врач или медицинский работник, пройдите, пожалуйста, в девятый вагон для оказания срочной помощи! Повторяю… Скорее машинально или спросонья спрыгиваю с полки, расчесываюсь пальцами, делаю большой глоток теплой минералки и плетусь через два вагона по старой, но, видимо, незабытой привычке идти, если требуется помощь. Уже по дороге соображаю, что делать этого не стоит. Я уже не практикую, а сидеть час у постели эпилептика и засовывать ему в рот всевозможные предметы желания никакого! Решаю трусливо повернуть обратно, прикинувшись заблудившимся или возвращающимся из ресторана. Поздняк: ноги заносят меня в раскрытое купе, а в нем лежит молодая роженица с искусанными до крови губами и крупными каплями пота на лбу. Она и бригадир поезда смотрят на меня: она с надеждой, а бригадир с подозрительностью таможенника. Собираюсь буркнуть «Пардон! Попутал поезд» и удалиться, но в этот момент у женщины начинаются схватки и она орет так, что уйти невозможно. Укладываю ее на взбитую постель, требую, чтобы все вышли и принесли (прямо как в кино!) тазик горячей воды и полотенце. Роженица хватает меня за руку и с ужасом смотрит в глаза. — Так мы не родим, дорогая! Ну-ка, снимай трусы – пойми меня правильно! – ложись на спину и раздвинь ноги. Она молча повинуется, не переставая смотреть на меня. «Приехали, Алеша! Акушер хренов. Такое и в страшном сне не приснится!» Из раскрытого влагалища торчит слегка посиневшая… рука с шевелящимися пальчиками. Ощущение, будто неродившийся новорожденный пытается показать мне фигу или, что еще круче, фак! У меня же желание пожать ему руку и откланяться. Однако, поздно: воды отошли, другого дипломированного мудака в поезде, видимо, нет, да и бросить свалившуюся на мою голову роженицу уже не смогу. Лихорадочно вспоминаю, что в случаях выпадения одной из конечностей принято делать в лучших клиниках Европы. Вправить руку уже невозможно – ее заклинило головкой младенца, которую я теперь ощупываю своей рукой. Мысленно молюсь всем ангелам и вступаю в половые отношения с мамой роженицы, ее бабушкой, ее мужем и прочими причастными к происходящему. — Роды первые? – Изображаю из себя светило акушерства. Будто бы этот факт кардинально увеличит размеры таза. Радостно кивает головой и снова хватает меня за руку. – Так, детка, давай-ка тужься! Набери воздух и сильно дави на низ, понятно? Пробуем. На удивление после пяти или шести попыток из ее чрева появилась удивленная физиономия, которая шептала что-то ругательное. Добро всегда наказуемо! Полностью высвобождаю головку и пытаюсь извлечь вторую ручку со стороны живота – ни фига! Ощущение, будто заклинило по-взрослому. Помню, что в момент потуг младенец может повернуться по оси и тогда рука в принципе должна будет освободиться. Снова тужимся: я и она! Мне кажется, что я укакаюсь чуть раньше, чем родится этот нахаленок. Прошу бригадира не только наблюдать риэлити-шоу, а сдавить полотенцем живот и давить на него по команде. Он тут же пытается «съехать», но я останавливаю его взглядом Ивана Грозного. Каким-то чудом нам сообща удается выдавить новорожденного оттуда, как пасту из тюбика – мне даже пришлось немного тормозить этот стремительный процесс. И вот оно у меня в ладонях. Точнее, она! Девочка! Ну, здравствуй, мордастый! — Достаньте нитку и ножницы, да побыстрее! – Бледный бригадир вместе с полотенцем пулей выскочил из купе и больше не показывался. Кто-то протянул мне капроновую бечевку и чуть ли не свиные кастрационные ножницы. — Вы охренели?! Я же просил ножницы, а не гильотину! — Других нет, доктор! — Какой я вам доктор?! Я пописать вышел. Лигирую пуповину с двух сторон и рассекаю между узлами. — Найдите йод или зеленку. Вспоминаю про девочку и, хотя она дышит самостоятельно, кладу животом на одну ладонь, а другой звонко хуячу по заднице: секундная пауза, а затем… непереводимая игра звуков запредельной тональности. Фу, пронесло! Сзади слышится злобный шепот: — Изверг! Его бы так по заднице! Смотрю на счастливую мамашу и говорю заученную фразу: — Поздравляю, мамаша, у вас дочь… гм-м, рост и вес сказать не могу, безмен и рулетку в дорогу не брал. — Спасибо, доктор. Заворачиваю мелкую в полотенце и кладу мамаше на грудь – истерика тут же прекращается. Собираюсь уходить, дабы достать в купе бутылку коньяку, уйти в тамбур, пить, курить и размышлять над превратностями своей судьбы или дожидаться подкрадывающегося инфаркта, но в этот момент вспоминаю про… детское место!!! — Простите мою назойливость, но я, кажется, кое-что у вас забыл! – Силой раздвигаю ей ноги и за пуповину аккуратненько извлекаю огромную кровавую медузу. Позади себя слышу сдавленный стон и звук падающего на пол тела. Плацента абсолютно целая, без разрывов и отсутствующих фрагментов. Может вернуться в роддом и остаток жизни посвятить выдавливанию младенцев – тоже занятие для настоящих мужчин. — Теперь вроде все, — щупаю пульс и убираю ей волосы со лба. Она снова хватает мою руку и… целует! Телячьи нежности! – Найдите весь лед, какой есть в ресторане, заверните в полотенце и положите на живот. А вы, пожалуйста, не вставайте и ждите полной остановки поезда. Если понадоблюсь, я — в одиннадцатом. Надеюсь, у вас не двойня! Возвращаюсь в свое купе, как гладиатор Колизея: весь в крови, в околоплодных водах и, подозреваю, что в говне малышки! До ближайшей станции пью коньяк в компании проводниц и сочувствующих! Некислое начало?!