В нашей ПЛ день комсомола, коллеги &психи) "Виктор Шендерович напомнил, что сегодня знаменательный день календаря: день комсомола. 103 года покойнику. Из того, что написал, самое комсомольское это. ЧТЕЦ Не знаю, было ли в моей жизни место подвигу, но неразумные поступки время от времени я совершал. Она сказала: «Ты — совсем ребенок» Шел май 77-го года. Она сказала: «Пойми, тебе тринадцать лет». Ей уже исполнилось четырнадцать. Я понял. И задумал ее поразить. Вся страна готовилась к празднованию 60-й годовщины Великого Октября. В школе проходил конкурс чтецов — со сцены актового зала должны были звучать стихи революционных поэтов. Список таковых прилагался. Список участников конкурса тоже. Она и еще полторы дюжины комсомолок сидели в первом ряду. Уже отзвучали программные Блок, Есенин, Горький, Бедный и даже Лорка. Потом вышел наш музыкальный коллектив мальчиков-зайчиков и прогорланил «Гренаду». Затем все разошлись, и на сцене у трясущегося микрофона остался только я. — Михаил Светлов! Переводы из Мкртчанца! (Здесь и далее цитирую по памяти. Пунктуация моя.) Шебуршание прекратилось. Никто не щипался, никто никому не показывал язык или фигу. Зал отвлекся на странную фамилию. Я смотрел ей в глаза. "Греческое тело обнажив, девушка дрожит от нетерпенья…" Сидевшая одесную Олька Никанорова поперхнулась. "Тихо спит мое стихотворенье, голову на камень положив". Наша классная — Светлана Александровна — уже делала знаки моей маме — Наталье Иосифовне. Мама пожимала плечами. Вдохновившись, я продолжал. "Девушка сгорит от нетерпенья от того, что вот уж сколько лет девушка, какой на свете нет, снится моему стихотворенью". Она не реагировала никак. Я прибавил громкости. "Молодое! Греческое! Тело!" Сидевшая ошую белокурая бестия Маринка Каргина зарделась. "Иногда! Хотелось! Полюбить!" Сейчас призовут меня к порядку — понял я, увидев, как к маме приближается директор школы Александр Васильевич. А потому прибавил темпа. "Так-бывало-до-смерти-хотелось ночью-просыпаясь-закурить. И-однажды-полночью-слепою мимо-спящей-девушки-моей я-промчусь-как-мчится-скорый-поезд мимо-полустаночных-огней". И вот оно. В глаза гляди! (Развожу руками, как Никулин при исполнении песни про зайцев.) "Дикая моя натура, что нашла ты в этой сладкой лжи?! Никакая! Греческая! Дура!" Никанорова охнула. "Тело предо мной не обнажит!" А она даже не моргнула. "Так однажды в детстве, в наказанье, мать меня лишила леденцов…" Укоризненный взгляд на маму. Мама хмыкнула. "Ни-че-го не выдало лицо, но гла-зааа… лоснились от желанья!" Она что-то шепнула на ухо сидевшей сзади Ирке Вагиной. "Молодость слезами орошая…" Я плакал. Она хихикала. "В поисках последнего тепла…" «Дура! Набитая дура!» — уговаривал я себя. "Видишь? Голова моя большая над тобой, как туча, проплыла. Никогда она не пожалеет, что плыла, как туча, над тобой. Потому что облако имеет очень много общего с землей". — Всё, — зачем-то добавил я. И не соврал. Приз мне в тот раз не достался. Я ждал ее в коридоре. Она шла в компании Вагиной, Каргиной и Никаноровой. — Лина! Они остановились. — Лина… я… — Дурак ты, Женя. И пошла дальше, виляя тощей жопой. Вагина показала мне язык. Дуры! Набитые дуры! Трижды прав был Светлов Михаил Аркадьевич. Революционный поэт. Но случались в моей жизни минуты, когда читал я «переводы из Мкртчанца» и встречал более благосклонный прием. Почитать? Евгений Финкель"