Вдогонку к празднованию "китайского" НГ в нашей ПЛ "К восточному Новому году (Отрывок из книги “Трикотаж») Китайцы блюли иную меру и были другими радикально. Мне так хотелось быть китайцем — не пить молока, не есть горячего и всегда отличать восток от запада. Если бы я был китайцем, я бы спал в горах, писал на скалах, смотрел, как растут сосны. Не страшась перемен, я бы следил, как вещи жмутся к своему корню. Зная концы и начала, я бы любовался превращениями. Собирая листву, я бы учился мнимости ее беспорядка. Говоря с друзьями, сидел бы поодаль. Я бы жил в окружении богов, которые верят в меня больше, чем я в них. Я бы думал редко и не делал ничего такого, чего делать не стоило. И того, что стоило, не делал бы тоже. Беда в том, что я не знаю, как живут китайцы, хотя догадываюсь — зачем. Единственными китайцами в моей жизни были японцы, но я им об этом не рассказывал. Меня и так прозвали в Токио “любопытным варваром” за то, что я не боялся ездить в метро. Ближе всех в Японии я сошелся с переводчиком Сагияки-сан, который просил называть его Сёма. Широко понимая славистику, он говорил на всех языках — польском, армянском, английском. С японским было сложнее. Это выяснилось, когда он пригласил меня в свой любимый ресторан “Волга”, где мы ножом и вилкой ели борщ и искали общий язык. — Вы не знаете, — льстиво завязывал я беседу, — как пройти на Фудзияму? — Понятия не имею. — А сумо? Вы любите сумо, как я? — Ненавижу. — Может быть, театр? Что вам дороже — Но или Кабуки?? — Ансамбль Моисеева. — Тогда — природа: сакура, бонсай, икебана? Сагияки-сан выпил сакэ, закусил гречкой и ласково спросил: — Часто водите хоровод? Давно перечитывали “Задонщину”? Играете в городки? Сын ваш — Еруслан? Жена — Прасковья? Сами вы — пскопской? — Рязанский, — сказал я приосанясь, но больше добавить было нечего, и мы перешли на водку. Домой мы вернулись друзьями. Распевая русскую народную песню “А я Сибири не боюся”, Сагияки с трудом вписывался в изгибы дорожки, огибавшей университетский пруд причудливых очертаний. — Раньше здесь была усадьба самурая, — объяснил вожатый, — жестокий самодур велел придать водоему очертания иероглифа “кокоро”, что означает “сердце”. Я вернулся к пруду на рассвете. Из зеленой воды выглядывали лобастые золотые рыбки. Возле лотосов плавали презервативы. Мне всегда казалось, что экзотика может что-то прибавить, но тут скорее следовало кое-что убрать. Александр Генис".